Menu Close

танцуй пока молодая девочка рая

– Аксинья, что случилось? Что? – ведро выпало из рук женщины и покатилось, гремя, по двору. Вода растекалась по утоптанной земле, не впитываясь, а образуя лужу.
– Мама! молодая женщина бросилась к ней в объятия и разрыдалась.

Простоволосая, босоногая, казалось, она бежала от большой беды. Волосы разметались, грудь лихорадочно вздымалась. Аксинью трясло.

– Он душу из меня вынимает, мама! Я не могу так!
– Ты что, ты что, дочка. Тише. В дом пойдем быстрее, – зашикала мать, обняла за плечи и, преодолевая сопротивление, завела в дом.

***

Гладкая поверхность стола, отполированного многими поколениями, запах пирогов и томящейся в печи каши, кружка молока, на которой все щербинки знакомы – все такое родное.

У Аксиньи в избе все не так, будто сам дом противится хозяйке: то она занозится о лавку или стол, то обожжется, то миска, словно живая, сама из рук выпрыгнет да разобьется. И молчаливое, невыносимое внимание мужа.

Женщина горько вздохнула, вытирая слезы. Со дня свадьбы прошло два года, и возврата к прежней жизни не было.

– Не кощунствуй, дочка. Муж твой – хороший человек. Сама посуди: не бьет, не пьет, не гуляет. Что тебе еще надо? Найди место для любви в своем сердце.
– Я не могу, мама! Постыл он мне. Сердце холодно. Да лучше б бил!
– Не кощунствуй! – мать замахнулась полотенцем, огрев неразумную поперек спины. – Беду накличешь!
– Беда во мне! И кликать не надо, – Аксинья снова заплакала.

***

– Признаете себя виновной в убийстве мужа? – равнодушный взгляд, равнодушный голос, равнодушный закон.

Аксинья молчала. Жаркая алая злоба вырвалась изнутри в тот злополучный день, оставив после себя черную обожженную душу. Душу, которую не отмыть, не оправдать.

Мужнины ласки. Какие ж это ласки, если каждый раз ее рвало болью на части?! Если она боялась прихода ночи, радуясь летней страде и ночевкам мужа в поле и ненавидя зиму.

Ей говорили терпеть. Мать, подруги, батюшка в церкви. Но в груди становилось все жарче и жарче, и уже слезы не могли залить уголья ее гнева, превращая ярость в пар и смирение. Все ярче горел огонь в груди, все горячее становился воздух в легких, все сильнее девушка сжимала зубы.

Пока не полыхнуло, и ядовитая злоба не накрыла разум темной пеленой, заставляя схватить ухват и наносить удары один за другим, обламывая толстую деревянную ручку. А потом душить полотенцем. Пока не услышала предсмертный хрип.

– Приговаривается к двенадцати годам каторги! – будто издалека прозвучал приговор.
– Дочка, что же ты наделала!

***

– Мама, я не могу его узнать! Он совсем другим был! – плакала Тоня, прижимая руку к опухшей щеке. – Такой нежный, ласковый. А теперь…

Слезы градом катились по лицу, под глазом наливалась синева.

– Он войну прошел, милая, – гладила дочь по голове Елизавета Петровна. – Тяжело ему теперь, калеке. Ты люби его, он оттает. Зла не хотел, толкнул неудачно.
– Ах, лучше бы меня судьба от него избавила!
– Как ты смеешь, дрянь неблагодарная! – пощечина обожгла вторую щеку. Недоумение, обида, злость сменяли друг друга на лице девушки. – Он жизнью рисковал за нас! Увечье получил!
– Что б вы оба подохли тут!

Дождь тек по лицу, охлаждая горящие щеки. По асфальту растекалась вода, заполняя глубокие рытвины. Еще не скоро дойдет очередь до ремонта дорог в это страшное и счастливое послевоенное время.

Тоня стояла, глядя в небо, ловя ртом холодные капли, давясь обидами и слезами. Ах, если бы дождь смыл все горести, оставив ее вновь юной. Она бы тогда танцевала вальс с другим.

Шаг, шаг, поворот. Неслышимая никому другому музыка в ушах. Руки обнимают воздух. Шаг, шаг…

Плюх. Нога попала в ямку. Черт! Ладонями по асфальту в кровь. И колено саднит. Визг тормозов. Удар. Темнота.

***

– Из-за дождя водитель поздно заметил девушку, не успел затормозить, смерть наступила мгновенно, – раздраженно отмахнулся милиционер от расспросов соседей.

В объятиях зятя горько плакала Елизавета Петровна, повторяя снова и снова:
– Избавила, избавила судьба тебя от нас, доченька.

***

– Твой-то опять пьет? – соседка Зоя сочувственно посмотрела на Раю. – Иду по двору, смотрю, уже глаза залил. С этим Колькой-алкашом опять сидят.
– Ай! – кипяток пролился мимо чашки, растекаясь по клеенчатой скатерти и капая на пол. Рая перехватила ручку чайника двумя руками и долила чай. – Я вытру. Сейчас все вытру.
– Давай я, а ты пока тортик нарежь, – Зоя не без внутреннего злорадства отметила, как дрожали руки собеседницы, пока та отрезала кусок дешевого вафельного торта. У самой Зои мужа не было. – Эх, а давай тоже по рюмочке? Ну, за встречу, так сказать, и чтобы не расстраиваться.

***

– Он такой хороший был, перспективный, – всхлипывала Рая. – Не все гладко, конечно, но у кого гладко? Да и любви большой между нами никогда не было. А у кого большая любовь? Большая любовь – она к беде только.
– Ни у кого, – поддакивала Зойка. – Разведись уж, если так невмоготу.
– А как же дети, квартира?

***

– О, Райка-алкашка пошла, посмотри на нее, – Серафима Ивановна кивнула Тамаре Федотовне на выскользнувшую из подъезда женщину. – А какая приличная пара была. Сейчас же посмотри, срамота, тьху ты господи.
– И не говори. А все Зойка эта, змеища. Подругу споила, мужика увела. Теперь сама с ним мучается. Поделом.

***

– За что? – металась по квартире девушка. – Я же любила его, поддерживала. Он три года работу искал, я любила, – сдавленный шепот в тишине квартиры, где нет собеседника. Лишь стены свидетели. – Я ему слова против не сказала. Я скандалы эти на пустом месте терпела. Я понимала, что ему трудно.

Горло перехватило. Задыхаясь, она упала на кровать. И снова вскочила, не в силах выносить неподвижность. И тишину.

– Я от себя отказалась! – снова хаотичные метания по комнате. Мира то поднимала руки к горлу, пытаясь облегчить вдох, то опускала бессильно вниз, то прижимала к груди.

Со звоном по полу покатилась чашка, сбитая со стола. К счастью, пустая.
– Надо было тогда бросить! – зло выкрикнула девушка. И снова бессильно опустилась на кровать.

Она не смогла тогда предать мужа, хотя и была влюблена без памяти. Молча страдала, горела, болела, но изжила в себе то чувство. Держалась, повторяя снова и снова прощальные слова Татьяны к Онегину: Но я другому отдана, я буду век ему верна. Твердила, веря, что хуже предательства ничего нет, что не сможет быть счастлива после ухода из семьи.

И чем все закончилось? Одна, брошена ради другой, более женственной, хозяйственной, творческой. Преданная, но не предавшая. Принесшая бессмысленную жертву.
– И где справедливость? Почему так? – в отчаянии прошептала Мира. Истерика пошла по второму кругу.

***

– Не, ну везет же некоторым, – вздыхала Инна, – муж, дети. Она аж светится, когда о них говорит. Мои-то орут целыми днями – сил нет. И фигура у нее такая, а ест больше меня.
– Ага, везет, точно, – поддержала коллегу Вера. – А еще эта ее странная фраза “я просто первый раз удачно вышла замуж”, – пропищала девушка передразнивая. – Что удачного-то? Не работал, на шее сидел, бросил ради другой. Давно уже развестись могла, а чего-то терпела.
– Вы бы работали лучше, девочки, – в кабинет заглянула Наталья Сергеевна, – а не сплетничали. А Мира, чтобы вы знали, полезный урок из той печальной ситуации вынесла. Это вы только шишки набиваете, а все без толку.

Девушки переглянусь, пожали плечами и уткнулись в мониторы. Скоро обед, а там уж они обсудят четвертый брак Веры и бесконечные скандалы в семье Инны. И Миру, конечно. Везёт же некоторым.

5 Comments

  1. Тася Людковская

    Пронзительно. Грустно и пронзительно.
    Катька, молодец, ты офигительно крута. Спасибо)

  2. Черепаха Дипломат

    Вывод: с горем к доброжелателям идти нельзя! Фпень всех доброжелателей и сочувствующих. Все выводы и решения – только самолично!

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *